Иррациональность или стратегия? Трамп и новая логика глобальной власти — мнение

Многие действия и высказывания президента Соединенных Штатов Дональда Трампа на первый взгляд производят впечатление хаотичных, лишенных внутренней логики и порой даже выглядят как тот самый «бред старика», которым так охотно оперируют его оппоненты. Резкие повороты риторики, взаимоисключающие заявления, демонстративное пренебрежение союзническими нормами — все это создает ощущение импровизации. Однако именно здесь и кроется ключевая ошибка восприятия. Потому что если попытаться отойти от эмоциональной оценки и посмотреть на происходящее в динамике, возникает совсем иная картина: за внешней хаотичностью проступает последовательность. Не линейная, но вполне осмысленная. И эта последовательность указывает на процесс, который трудно назвать иначе, чем постепенный демонтаж прежней системы союзов.

В этом смысле даже на первый взгляд экзотические заявления Дональда Трампа о возможности установления контроля над Гренландией приобретают совершенно иное звучание. Речь идет не просто о геополитической эксцентричности. Гренландия — территория Дании, члена НАТО, а значит любые подобные намеки — это прямой сигнал Европе: гарантии больше не являются безусловными. Это демонстрация готовности рассматривать даже союзников не как партнеров, а как объекты интереса. И если перевести это на язык стратегии, перед нами — не эпизод, а элемент той самой линии на «развод» с Европой, где доверие заменяется расчетом.

И тогда происходящее в последние недели перестает выглядеть набором случайностей. Мы наблюдаем атаки на конкретные узлы мировой логистики: удары по иранскому нефтяному терминалу на острове Харг, попытки дестабилизации работы портов Бендер-Аббас и Джаск, инциденты в акватории Ормузского пролива, где нарушается стабильность судоходства. Параллельно фиксируются сбои в Черном море — от атак на портовую инфраструктуру Новороссийска до угроз для судоходства в районе Одессы. Добавляются удары по экспортной инфраструктуре России на Балтике — попытки атак на терминалы в Усть-Луге, риски для портов Приморска, обеспечивающих ключевые объемы перевалки нефти и нефтепродуктов. Все это уже трудно воспринимать как разрозненные эпизоды. Перед нами — системное давление на логистику и энергетику.

И в этой системе один из ключевых сюжетов — постепенный, но вполне последовательный разлад между Соединенными Штатами и Европой.

Этот процесс не возник спонтанно. Он был запущен еще в момент возвращения Дональда Трампа в Белый дом. Уже тогда проявилась его демонстративная активность в вопросе урегулирования украинского конфликта — активность, выходящая за рамки привычной трансатлантической координации.

Кульминацией этого этапа стала встреча Дональда Трампа с Владимиром Путиным в Анкоридже. Тогда возникла иллюзия возможного «потепления» российско-американских отношений, особенно на фоне обсуждаемых договоренностей по Украине. Но именно это «потепление» вызвало резкое неприятие в европейских столицах — в Берлине, Париже, Брюсселе. Европа увидела в этом не снижение напряженности, а сигнал: ключевые решения могут приниматься без ее участия.

И это была первая трещина.

Дальнейшие события — вокруг Венесуэлы с прицелом взятия под контроль ее энергетического сектора, и затем вокруг Ирана — лишь подтвердили, что речь идет не о ситуативной дипломатии, а о последовательной стратегии. В этой стратегии даже сближение с Россией носит инструментальный характер. Оно нужно не само по себе, а как средство изменения конфигурации отношений с Европой.

И в этом контексте совершенно иными красками начинает играть и картина словесной перепалки между Дональдом Трампом и Владимиром Зеленским во время визита украинского лидера в Белый дом. На первый взгляд — импульсивный конфликт, эмоциональный срыв, демонстрация личной неприязни. Но если встроить этот эпизод в общую логику происходящего, возникает иная трактовка.

Не исключено, что перед нами была не стихийная сцена, а тщательно выстроенный политический эпизод. Своего рода публичный спектакль, в котором Владимир Зеленский исполнил роль смелого, даже дерзкого лидера, способного открыто возражать и перечить президенту страны — основному спонсору Украины в противостоянии с Россией.

Такая сцена решает сразу несколько задач.

Во-первых, она формирует внутриукраинский и европейский образ «независимого» Киева, который не находится под прямым диктатом Вашингтона. Во-вторых, она позволяет Соединенным Штатам дистанцироваться от дальнейшей эскалации, демонстрируя, что Украина якобы действует не под их контролем. И, наконец, в-третьих, она вписывается в общую линию размывания ответственности и союзнических обязательств.

И в этом контексте вопрос о целях Соединенных Штатов в отношении Ирана приобретает совершенно иной смысл.

Если бы целью действительно была «победа», все выглядело бы совсем иначе. Но реальность показывает другое: США и Израиль начали военные действия именно на фоне переговорного процесса, в ходе которого Иран шел на существенные уступки по ядерной программе. Удары по энергетической инфраструктуре, включая угрозы уничтожения экспортных мощностей на острове Харг, блокировка Ормузского пролива — это не попытка решительной победы, а стратегический инструмент давления. Главная цель здесь — создать панику на мировом нефтегазовом рынке и с помощью искусственно вызванного роста цен извлечь экономическую выгоду, а не реализовать какой-либо военный триумф.

И тогда Иран превращается в элемент более широкой конструкции — инструмента воздействия на энергетический рынок, на логистику, на экономику Европы.

Параллельно развивается украинское направление. Удары по инфраструктуре России — от приграничных регионов до объектов на Балтике, включая Усть-Лугу — формируют давление на экспортный контур. Это уже не только военное противостояние. Это работа по ограничению возможностей и сужению экономического маневра.

И в этой конфигурации начинает проступать сценарий, о котором пока говорят крайне неохотно, но который логически вытекает из совокупности процессов.

Речь идет о потенциальном втягивании Европы в прямой, пусть и поэтапный, конфликт с Россией.

Не как одномоментного акта, а как постепенного перехода: от санкционного давления — к инфраструктурным ударам, от инфраструктурных ударов — к расширению военного присутствия, от присутствия — к прямому столкновению.

И в этом сценарии ключевым становится не сам факт конфликта, а позиция Соединенных Штатов.

Потому что именно здесь становится понятной логика демонтажа обязательств в рамках НАТО. И когда Марко Рубио в интервью телеканалу Al Jazeera говорит о возможном пересмотре отношений с НАТО, это уже не выглядит эмоциональной реакцией. Это выглядит как фиксация нового курса.

Не обязательно оформленного юридически. Но реализуемого политически.

Логика этого курса достаточно прозрачна. В случае прямого конфликта между Европой и Россией наиболее выгодной оказывается позиция внешнего наблюдателя, контролирующего экономические последствия, но не связанного жесткими обязательствами.

И тогда на первый план выходит энергетика. Хаотизация Ближнего Востока, ограничения для России на южных маршрутах, угрозы перекрытия Ормузского пролива, давление на альтернативные источники, включая Венесуэлу, — все это формирует ситуацию, в которой Европа сталкивается с сужающимся выбором поставщиков энергоресурсов.

Уход США от жестких союзнических рамок необходим не для изоляции, а для свободы маневра. Для возможности остаться над схваткой. Не стать формальной стороной конфликта, сохранив при этом контроль над его параметрами.

Это позиция, которая дает сразу несколько стратегических преимуществ.

Во-первых, экономическое. В условиях конфликта Европа неизбежно сталкивается с энергетическим дефицитом, ростом цен, деиндустриализацией. И в этой ситуации Соединенные Штаты становятся не просто поставщиком, а единственным устойчивым источником ресурсов. Это означает рост доходов, приток капитала, перенос производств.

Во-вторых, политическое. Ослабленная, зависимая Европа оказывается в положении, при котором ее стратегическая автономия резко сокращается. Фактически речь может идти о переходе под более жесткий контроль — не формальный, но экономически и политически обусловленный.

И, в-третьих, геополитическое. Конфликт с Европой объективно истощает Россию — экономически, военным образом, ресурсно. И в перспективе это снижает ее потенциал как возможного союзника в более масштабной конфигурации противостояния.

Противостояния, в центре которого находится Китай.

Если рассматривать ситуацию именно в таком ракурсе, то внутриполитический антураж США приобретает совсем иной смысл. При всей демонстративной враждебности Трампа к Байдену и демократам прослеживается четкая линия преемственности американской геополитики. Первые атаки на демократов в первые месяцы его пребывания у власти создавали иллюзию кардинальной смены курса, будто предыдущая стратегическая линия подвергается радикальному пересмотру. Но действия США на Ближнем Востоке показывают, что сегодняшние события — логическое и тщательно спланированное продолжение «Арабской весны», которая превратила регион в пространство управляемой хаотизации. И именно этот хаос становится инструментом, позволяющим американцам оставаться над схваткой и управлять процессами с максимальной выгодой для себя.

Таким образом, в контексте изложенного многие кажущиеся иррациональными действия Дональда Трампа начинают складываться в единую линию.

Трансатлантическая система, построенная на привычных правилах, четких обязательствах и взаимных гарантиях, целенаправленно расшатывается. Сегодня сила проявляется не в том, чтобы удерживать стабильность, а в том, чтобы управлять нестабильностью и хаосом. При этом разрушение старого миропорядка происходит руками его же бывшего главного бенефициара, растерявшего свои конкурентные преимущества на фоне развития торговли и инвестиций между Китаем и Евросоюзом. И вопрос теперь не в том, увидим ли мы некую новую стратегию Вашингтона — вопрос в другом: сможет ли мир, воспитанный на старых правилах, перестроиться в условиях перманентного пересмотра всех прежних договоренностей, когда прогнозируемость уступает место управляемому хаосу, а привычные гарантии — стратегической гибкости?